Прежде всего укажу на те возражения, которые выдвигаются и которые, с моей точки зрения, являются слабыми. Так, нельзя ссылаться на то, что такой контракт невозможно расторгнуть – его можно расторгнуть, уехав в другую страну (так утверждают сторонники теории социального контракта; это неверно, но понять ложность этой идеи можно только после опровержения принципиальных предпосылок рассматриваемой концепции). Ссылки на, скажем так, «притянутость за уши» изложенной логики тоже не являются релевантными – договоры, заключенные конклюдентными действиями (implied contract) являются нормальным явлением в юридической практике и исключительно часто используются либералами в обосновании собственных позиций. Можно указать на то, что уезжая из страны человек не только отказывается от услуг этого государства, но и от многих других вещей: родного города, привычного климата, друзей и т. д. Эти вещи не обеспечиваются ему государством. Этот аргумент, однако, тоже будет недостаточно силен: если скажем, меня не устраивает цена, плата за жилье в моем родном районе, и я переезжаю в другое место, то я при этом тоже отказываюсь от привычного окружения, но вряд ли владельца моего дома можно обвинить в насилии по отношению ко мне.
Для адекватной критики теории социального контракта необходимо, прежде всего, задаться вопросом о том, какие возможности для понуждения к его исполнению есть у второго контрагента – налогоплательщика? Выборы не являются такой возможностью: на выборах побеждает большинство, а голос каждого отдельного гражданина ничего не значит. Между тем, суть теории социального контракта заключается именно в том, что такой контракт заключается с каждым индивидуально. Может быть, таким способом принуждения является обжалование действий и актов государственных органов в суде? Но суд тоже является частью государства. Вряд ли можно говорить о понуждении государства к исполнению договора, если «понуждать» должно само государство. Излишне говорить, что расторжение контракта путем отъезда также не является понуждением к его исполнению. В таком случае и государству следовало бы оставить только право выдворять из своих пределов неплательщиков, но не взыскивать с них недоимок. Таким образом, мы имеем дело с контрактом, где одна сторона может принудить другую к исполнению, а другая – не может.
Но, может быть, это не должно нас смущать? В самом деле, либертарианцы настаивают на неограниченной свободе договора. Если какой-то человек решил совершить сделку, на исполнении которой он не имеет возможности настаивать, а его контрагент имеет, разве является это аргументом в пользу расторжения сделки? Может, блага, обещанные ему контрагентом, настолько велики, и доверие к этому контрагенту настолько велико, что является приемлемым даже такое условие?
Что ж, я предлагаю, в таком случае, подробнее рассмотреть, что же содержится в «социальном контракте». С точки зрения апологетов этой теории все предельно просто: государство предоставляет гражданину определенные права и защищает их, гражданин платит за это налоги. Но, если, допустим, государство решит увеличить налоги уже после рождения гражданина – разве не является это нарушением договора? Сторонники теории «социального контракта» могут ответить, что гражданин, родившись на территории данного государства, согласился также на то, что государство может вносить изменения в свои законы и, тем самым, вносить изменения в условия контракта. Как только такой ответ будет дан (а его придется дать, потому что иначе теория социального контракта вообще теряет всякий смысл: имеют место постоянные нарушения контракта со стороны государства, за которые оно не несет никакой ответственности), вопрос о содержании социального контракта можно считать исчерпанным: оно заключается в том, что государство может сделать с человеком вообще все, что угодно. Ведь, в самом деле, никто не будет отрицать, что государство, в принципе, может принять какой угодно закон?
Такое понимание прав государства в соответствии с социальным контрактом, влечет понимание того, что у государства отсутствуют какие-либо обязанности. В такой ситуации вопрос о понуждении государства к исполнению контракта, действительно, лишен смысла: нет ничего, что оно должно было бы исполнять.
Представим себе, что человек родился на территории, где, как это прекрасно всем известно, орудует некая банда. Если бы этого человека ограбили, можно было бы воспринять всерьез аргументацию, согласно которой он, родившись на опасной территории, согласился на ограбление? Истина заключается в том, что самое первая посылка теории социального контракта ложна: когда родители рожают своего ребенка на территории определенного государства, они вовсе не дают согласия на применение к нему насилия. Они просто смиряются с этим насилием как с неизбежным, в рамках настоящего государственного устройства, злом. Само понятие добровольного согласия подразумевает, что общая ситуация отсутствия насилия уже установлена. Только в этом контексте может идти речь о каких-то контрактах. Либертарианцы, действительно, широко ссылаются на то, что в какой-то ситуации имел место договор, заключенный конклюдентными действиями, но такие ссылки оправданы именно потому, что условия этого договора уже проверены на соблюдение принципа ненасилия и согласованы с ним. Любые попытки использовать понятие «договора» в отрыве от изложенного контекста не могут привести ни к чему, кроме абсурда типа «социального контракта», в котором человек «договорился» с государством, что государство может сделать с ним все, что пожелает. А то, что человек «согласился» на заключения этого договора, устанавливается актом его контрагента.
Еще одно следствие этой ошибки теории социального контракта заключено в ее тезисе о том, что договор можно расторгнуть, уехав из государства. При этом не поясняется, почему расторжение договора непременно должно быть связано со сменой места жительства. На самом деле, государству ничего не мешает предъявлять свои права на человека даже после того, как тот оказывается за его пределами – ведь условия расторжения социального контракта также определяются государством. Любой договор подразумевает, что до его заключения в том или ином виде существуют некие общие положения о договорах, которые ни одна из сторон не властна изменить. В нашей ситуации никаких таких общих положений не существует.
Таким образом, «социальный контракт» является просто голым актом насилия, который был определен как контракт лицом, это насилие осуществляющим.
И здесь мы приходим к весьма интересным выводам относительно анархо-капитализма. Дело в том, что, по мнению Ротбарда и его последователей, производство правопорядка может быть организовано контрактным способом. Но любой контракт уже подразумевает существование некоего правого контекста, как минимум, определенность границ собственности, которые изменяются в этом контракте. Из этого с очевидностью следует, что границы собственности должны быть определены неконтрактным путем, то есть, без согласия лиц, о собственности которых идет речь. В отсутствии особого, неконтрактного механизма определения границ прав собственности, они могут быть установлены как угодно. И у анархо-капиталистов, таким образом, не может быть никаких возражений против теории «социального контракта».
Следовательно, нужен некий институт, который осуществляет власть без согласия подвластных. Таким институтом является государство.
Вопрос о принципах, на основе которых действует государство, и процедурах, с помощью которых оно принимает решения, является вопросом первостепенной важности. Мы, конечно, можем сказать, что границы прав собственности устанавливаются непроизвольно, что они объективно существуют и что государство может быть справедливым, а может быть несправедливым, в зависимости от того, следует оно этим объективным законам, или нет. Но наличие несправедливых государств, как мною было показано выше, не позволяет нам вообще отказаться от государства. Оно лишь указывает нам, что жизненно необходим механизм, который сделает государство справедливым.